Пенальти
Футбольное поле, обнесенное двухметровым забором в мелкую железную сетку. Зеленая трава кажется под белым светом фонарей какой-то темно-синей, или лиловой... Звездная летняя ночь.
Маша, невысокая стройная девушка в джинсах и футболке за забором около ворот. Она с силой пинает мяч в ворота. Берет мяч в руки и опять с размаха бьет его ногой. И так она делает не переставая, без пауз, без отдыха.
Дима, ее муж. Идет устало, не по полю, очень близко к сетке забора, иногда дотрагиваясь до него рукой. Он не пьян. Он вообще не пьет. Его состояние такое, будто он очень долго кричал Маше: «Хватит! Возвращайся домой!», — кричал до хрипоты и вот, охрипнув и потеряв всякую надежду на то, что она послушает его, теперь идет устало, чтобы просто сесть где-нибудь рядом и ждать, пока она успокоится. А она не успокаивается. Она замечает его. Задержав мяч в руках, она пронзительно, глазами испуганного ребенка посмотрела на него и опять отправила мяч в сетку ворот. Подняла мяч и продолжила заниматься этим делом, совершенно не обращая, или, по крайней мере, делая вид, что не обращает внимания на приближающегося к ней по ту сторону забора мужа.
Дима подошел и встал напротив ворот, прижавшись к забору. Маша продолжает пинать мяч. Дима отворачивается и оседает на землю, спиной съезжая по сетке, напоминающей пузырь, остающийся на брюках от колен. Через секунду он получает удар мячом по спине. Резко вскочив, он видит, как Маша бежит за отскочившим мячом. Он подпрыгивает и подтягивается, желая перелезть, но ноги скользят по сетке, он замешкался. К этому времени, Маша возвращается с мячом, ставит его на траву и бежит к сетке, трясет ее, неистово бьет и добивается, наконец, того, что Дима сорвался. Он пробует еще раз, пытается взять нахрапом, но Маша настойчивей и ему это не удается. Он остается по эту сторону забора, смотрит на нее. Маша подходит к мячу, крутит его ногой, примеряется, зло и обиженно улыбаясь на него, на траву, на фонарь, но не на Диму. Наконец, пинает его в сетку. Дима от удара отскакивает. Машу это забавляет, она засмеялась. Но уже не зло, а с наслаждением, будто забила решающий гол в ворота противника. Она ловко ловит мяч, останавливая его ногой, подпинывает его поближе к сетке и еще раз пинает, будто требуя справедливости, и резко подбежав, сразу пинает мяч в третий раз. Мяч отлетает в угол забора. Дима в последние два раза уже не отходил в испуге, а молча выжидал. Как только Маша дернулась за мячом, он в два движения оказался сверху на заборе и в следующее — уже на земле, рядом с женой, которая, не ожидав от него такой прыткости, шарахнулась в сторону. Но он уже схватил ее, обнял, притянул к себе, она выдернулась, резко укусив его за нос, подбежала к мячу, будто это ее спасительный домик и, обняв мяч руками у груди, застыла.
Дима, справившись с болью и с невольно выступившими слезами, открыл глаза, протер их и отыскал взглядом Машу. Она смотрела на него уже по-детски застенчиво и виновато. Затем вдруг сменила позу и бросила ему мяч:
— Слива!
Дима поймал. Она смотрела на него уже как кошка, которую только что оттаскали за хвост, и теперь она отпрыгнула чуть подальше, уже готовая к нападению. Он, желая прекратить ее ночную игру, сел на мяч. Прошла небольшая пауза в напряженном ожидании, что кто сделает. Ничего не происходило. Она чуть расслабилась. Он сидел, молчал и, видимо, не хотел больше ее ловить. Только смотрел на нее как уставший отец на разбалованного ребенка.
Она резко тронулась с места большими шагами, высоко кидая руки на каждый шаг, и дошла до забора. Дима не остановил ее, а повернулся, сидя на мяче вслед за ней. Она подпрыгнула, подтянулась и села на забор верхом. Дмитрий встал, думая, что она решилась пойти домой, но вдруг замер. Маша встала на планку забора ногами и пошла, расставив руки в стороны. Он подбежал было к сетке, но понял, что если он ее тронет, то Маша упадет. Тогда он подбежал к углу забора и залез верхом на другую его сторону. Маша увидела, что он ее сторожит и, пройдя еще немного, нагнулась, схватилась за край и резко нырнула вниз, повиснув на руках. Но так как рывок был сильным, то ее по инерции сдернуло на землю. Она упала, ударившись пяткой и, сдержав крик, со стоном повалилась на траву футбольного поля. Дима замер на заборе. В нем что-то всколыхнулось, и он не спрыгнул ней. Она, перетерпев боль, раскинула руки и поводила ими и ногами, будто лежала на снегу и делала что-то вроде детской игры в бабочку. Потом она перевернулась через правую руку на живот, потом опять на спину. И стала так кататься со спины на живот, сначала раза три-четыре в одну сторону, затем столько же в другую. И откатилась примерно к тому месту, где ставят мяч для пенальти, когда играют в одни ворота. Дмитрий все также сидел на заборе, вытянув одну ногу вниз. Затем Маша замерла на животе, оперлась на локти и уткнула лицо в ладони. Он прислушался, она плакала. Тогда он осторожно слез. Как бы оказавшись в незнакомом месте в незнакомой компании, он не знал, что делать и будто лишь бессильно наблюдал, как другие смеются и как другим хорошо вместе, потому что все знают друг друга давно, а он здесь явно чужой. С таким чувством, слоняясь ногами, он подошел к мячу. Тронув мяч ногой, он прокатил его до ворот и вялой ногой забил гол. Маша все плакала. Тогда он взял мяч в руки и стал им набивать. Постепенно он вошел в азарт, ему все не удавалось набить больше восьми, мяч потом падал на землю. Он поднимал его и начинал заново. Наконец, после шести попыток, когда мяч падал и после второго раза, и после пятого, он вдруг стал набивать, не роняя его. Маша подняла голову, посмотрела на него. Но он, не видя ее, продолжал набивать все больше и больше, все точнее и точнее. Нога, нога, колено, нога, голова, голова, плечо, нога, левая, правая, левая, правая, колено, голова, правая, правая, правая, правая, правая, правая... Тогда Маша крикнула:
— Дима!
Он не остановился.
— Дима!!!
Правая, левая, правая, правая...
— Дима!..
Голова, колено, левая, правая, голова, голова, голова...
Маша встала. Чуть прихрамывая, она подбежала к нему, но не коснулась:
— Дима! — крикнула она ему прямо в лицо.
Голова, колено, колено, правая, левая, отвернулся, спиной, к, ней, правая, левая, правая...
Тогда Маша резко, сильно толкнула его в спину. Мяч упал на траву и откатился. Дима, не повернувшись, провел рукой между лопаток и выдохнул:
— Восемьдесят...
Она ткнула его еще раз. Он не обернулся и сказал, сдерживая боль:
— Восемьдесят один.
Ткнула.
— Восемьдесят два.
Ткнула.
— Восемьдесят три.
Она хотела еще раз ударить, но он развернулся и, схватив ее, больно скрутил ей руку и повалил толчком на траву. И немного отпрянул назад, вдруг почувствовав будто, что по природе вообще-то сильнее ее. Она поднялась. Оглянулась, сзади были ворота. Она отошла к ним.
— Давай, — сказала она, указывая на мяч. — Пенальти.
Он, еще разгоряченный от игры, посмотрел на нее улыбающимся, испытывающим взглядом, будто говоря: «А сможешь ли?» — и пошел к мячу. Его охватило какое-то рвение наказать жену. Поставив мяч на точку, он отошел для разбега.
— Поймаешь?
— Давай, — сказала она, подражая ему в голосе.
Он разбежался и ударил по мячу. Мяч попал ей в лицо. Она ахнула, упала на колени и закрылась руками. Из носа пошла кровь. Он со злости резко махнул рукой, плюнул и неслышно, одними губами пробормотал:
— Доигрались...
Она плакала, запрокинув голову назад, чтобы остановить кровь. Он сел на колени и уткнул лоб в кулаки на траве. Что-то ему мешало подняться, подойти к ней и сказать: «Прости, я тебя люблю». Он сидел и чувствовал себя ублюдком. Она всхлипывала, лежа на спине. Он молча тер лоб о кулаки. Тут она перевернулась и на коленях, будто везла их сына на себе, как лошадка, поползла к нему. Но только она коснулась рукой его головы, он вскочил и отбежал. Увидев мяч, он схватил его, подбежал к воротам и пнул его в сетку. Она опять легла на спину, замолчала и только вздрагивала. Лицо ее горело и, видимо, стало вспухать.
Им обоим вдруг открылась вся проблема их отношений и ни он, ни она не знали, как ее разрешить. Ни он, ни она не знали, что говорить, как действовать. И это проблема казалось им вечной и уже никогда и никак не разрешимой. Он все понимал про себя, она со своей стороны, ничего не могла поделать с собой, мешал сын, но он был здесь совершенно не при чем. Они оба это знали, но почему-то в конце своих рассуждений они всегда упирались в него и принимали его за главную причину их ссор. А дело было просто в нелюбви, в признании этого перед собою, в разводе, в делении имущества, в разрешении родительских прав и тому подобное. И как только каждый из этих двух людей начинал думать об этой волоките, то каждый начинал бояться этого, сваливать вину на другого и вот тогда казалось, что если бы не ребенок, то все могло быть благополучно, иначе... Надо было оставлять все, как есть. Но и он, и она понимали, что не могут жить друг с другом, что раздражают друг друга, и что пять лет их супружеской жизни омертвели уже после первого года. Что женились они, поддаваясь любовному вдохновению. И он злился на себя за то, что сам настоял на этом. И он чувствовал себя виноватым перед ней за это и знал, что она этого ему не простит. И он сам себе этого не прощал, сам раскаивался в своих словах. И вот теперь стоит он, Дима, в футбольных воротах, засунув руки в карманы, смотрит на лежащую без движения жену и ловит себя на мысли, что ему противно. Противно за себя, за свои лживые слова. За все свои лживые слова, действия, поступки. А в квартире наверняка плачет нелюбимый им сын. И все это так банально. Но самое ужасное в том, что он, Дима, сейчас подойдет и скажет кучу лживых слов, фраз, зачем-то помирится с ней, извинится, будет говорить с неподдельным любовным жаром. А потом они вернутся домой, успокоят ребенка, и все закончится механическим сексом. А, получив удовольствие, они отвернутся друг от друга. Утром он пойдет на работу, она отведет сына в детский сад, вернется домой, будет ждать его...
Она думала практически тоже самое. Лишь одно различало ее от него. Этим одним была, как ей казалось, настоящая любовь, которая пришла в ее жизнь несколько лет назад. И она чувствовала, что любила его. А мужа своего она совсем уже забыла. Она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала, что виновата, знала, что муж не любит ни ее, ни сына, и что она тоже не любит этого маленького человечка. Но, естественно, она любит! Но ей казалось, что будь он сыном от другого, то любила бы она сильнее. И ей было стыдно. А развод означал признание вины, крушение жизни, планов, надежд. Потому что ее любовь была тоже в браке и тоже с детьми. И вот сейчас, лежа на этой ночной траве, она вдруг отчетливо представила себе всю эту паутину, сетку отношений, когда одна любит другого, тот третью, та четвертого. И все несовпадения, несовпадения, несовпадения... Как тошно! И она покорно ждала момента, когда он, наконец, решится и подойдет к ней, поднимет ее на руки, вытрет кровь и слезы, как-то умело и к месту пошутит, а она улыбнется. И они поцелуются. Потом пойдут домой, успокоят наверняка плачущего ребенка, лягут в постель... Затем отвернутся и уснут. И все пойдет по-прежнему, и они будут об этом вспоминать, как...
Он прервал ее мысли. Подошел и сказал:
— Я не хочу вспоминать об этом, как о еще одной возможности, которую мы упустили. Не хочу поддаваться жалости, воспоминаниям. Я хочу все разорвать. Навсегда.
— Страшно, — сказала она серьезно.
— Мне тоже. Ты согласна?
И вот что ей было делать? Она почувствовала вдруг такой прилив нежности и любви к этому нелюбимому мужчине, какой не чувствовала никогда. Страх пересилил тоску и злобу. У нее в голове вдруг возникли десятки оправданий, доводов, чтобы не разводиться! Это похоже на то, когда утром ты находишь сотни причин, чтобы не вставать, оправдывая себя и свое опоздание куда-нибудь. Потом совестно. Но потом.
Она вскочила, обняла его и наговорила кучу нелепостей, нежностей, приятностей. А он стоял, молча слушал ее, не поднимая рук, и все слушал, слушал. И, наконец, поверил ей. И, перехватив инициативу, поднял на руки свою нелюбимую жену и понес ее домой. Правда, шагов через десять он отпустил ее, побежал к мячу, схватил его и счастливый подбежал к ней.
— Я набил восемьдесят раз, — похвастался он, как мальчишка.
Она обняла его, а он отметил, что она стала некрасива из-за синяка, и что вообще, зря он поддался ей. Но чтобы отогнать это чувство, он сильно пнул мяч вверх. Тот полетел и несколько раз приземлившись, остановился на белой точке в одиннадцати метрах от ворот.
— Пенальти! — крикнула она радостно.
И он понял, что они проиграли.
И ни в эту ночь, ни в последующие дни и ночи, между ними не было секса.
12.01.07
