ДЕСЯТЫЕ
В десятых умирают те, кто рождался в тридцатых.
В двадцатых умрут рожденные в сороковых.
В тридцатых умрут родители.
Не удивительно предположить, что я доживу до шестидесятых.
Но только предположить.
Ведь и рожденные в двадцатых предполагали умереть в нулевых.
Но умерли в сороковых.
А в пятидесятых и шестидесятых умирали лишь единицы.
Может и в этом веке также случится?
А значит уже в двадцатых произойдет война.
И Будда Сострадания,
14-й Далай Лама,
еще погодит с пятнадцатым воплощением.
Подождет следующих нулевых,
Когда не останется больше тех, кому умирать,
И останутся только те, кому придет время родиться.
***
Сохрани этот пост до осени.
До последнего дня, до выхода
Новых трейлеров про трансформеров,
Президентских до новых выборов.
Пусть висит на стене, потеряется,
Ты найдешь его, если понадобится
Там внизу, где еще загружается,
Где не смотрит никто никогда.
Сохрани этот пост навсегда.
***
Хороший не значит честный
Красивый не значит добрый
Любимый не значит вечный
А дальний не посторонний.
***
Провода вдоль поезда — как киты.
С ощущением силы и черноты
Они на столбах поднимают спины —
И уходят под тяжестью середины.
***
В обыкновении немом
Летит вагон!
Седьмой вагон.
И так обыкновенно в нем
Спят пассажиры
Словно инструменты
В столярном чемодане у отца.
Отвертки, пассатижи,
Изоленты,
Все на своих местах.
И все пригодны.
И все прослужат долго!
Прекрасные станки и молотки...
Умеющие делать завитки
И ставить клепки.
Вся честная простая фурнитура
Разжала попки
И отдыхает перед новым днем,
Чья грозная прозрачная фигура
Маячит впереди за сном.
Но до него
Еще так далеко!..
И мы пока уснем.
Пусть все уснут.
И словно колыбельную — потом,
Потом-потом,
Колеса нам споют.
Потом у каждого свой цех,
Своих ошибок рой.
Но вот вагон — сейчас для всех,
Один такой большой.
И ночь для всех всегда одна.
И тишина одна.
Бутылка выпита до дна.
И донышком луна.
Закрой глаза и на бок повернись.
И насладись,
И просто насладись,
Как все в один плацкартный ряд
Спокойно спят.
***
Я поехал на скором поезде.
За окном тяжелые земли,
тяжелые люди, тяжелый труд.
И они мелькают на скорости,
словно за кубок Стэнли.
В этом поезде любят и пьют,
глотками меряя километры,
Снаружи холодные ветры,
а здесь — уют,
добрая проводница, обычный
разносчик напитков и шоколада.
Такой обычай.
Так надо.
И вот мы сидим вчетвером и едем.
И весело нам в молчании.
Иногда возникает слово.
***
На улице
урны, как присевшие люди.
заброшенные бачки, как засидевшаяся компания.
зима течет весенним холодным соком.
боль заживает, но всё же ковыряешь,
но всё же продолжаешь ковырять.
и утро, как забытая фраза,
всё время крутится в голове,
на рецепторах языка,
пытает тёмную сторону позвоночника.
спекшиеся окурки, как раздавленные эмбрионы,
как перетертые лягушки для какого-нибудь салата,
где из года в год одни и те же ингредиенты,
заправленные слюной, как оливковым маслом.
Голуби на асфальте,
как разбросанные ветром полуботинки
с какого-нибудь развала,
которые никуда не бегут
Улитки, умирающие под ногами в огромном количестве.
Дождевые черви, переезжаемые колесами велосипедов,
Комары, лопающиеся под ладонью.
Все это вечные спутники человечества,
Армада погибающих насекомых,
Словно животное масло для человека,
Который как каменная баба
не смог бы никуда повернуться,
если бы не они.
***
Человек приходит к боли.
Он ей говорит,
Почему ты не проходишь?
Почему болишь?
***
Я вагон 0204,
По плану с людьми бегу.
Мечтаю стать отдельной квартирой,
Но никогда не смогу.
Двери мои осторожны,
Поручни холодны.
Я самый обычный из всех возможных,
И нас таких тьмы и тьмы.
А я бы хотел двери — на петлях!
И лампу — только одну!
И солнце в окне заходящее медленно.
И только одну семью...
«Я помню себя, когда я был целым,
Когда был вагоном метро», —
Думает так каждый винтик системы,
Думает до сих пор.
И вот вы однажды в чьей-то квартире
Цепляетесь за турник,
И где-то под кожей 0204
Большая душа гудит.
***
Мурашки
мы идем вниз от мозжечка,
осторожно ступая по позвонкам.
вот седьмой, «шейный»,
восьмой, девятый.
вправо и влево — ребра.
внизу видим огромные, как спины китов, почки
и всякую прочую живность,
населяющую брюшную пропасть.
они вяло переворачиваются
в красном торфе, наваре.
вон голова селезенки, как
гиппопотам, она замерла
и выпучила глазища.
вон толстые ноги поджелудочной,
вон гладкое тело
анаконды кишечника.
мы идем дальше по бревну позвоночника
над этой леденящей душу компанией,
над этим болотно-красным озером,
мы идем по бревну.
мы идем над брюшной пропастью,
где всё в инфракрасном свете,
как в комнате для печати фотографий.
прыгаем с позвонка на позвонок.
и добираемся до крестца.
озираясь, мы замечаем дальше
черно-бурый, цвета свернувшейся крови, копчик.
Надо ли нам туда?
мы оглядываемся в начало пути
и видим мозжечок, седьмой шейный,
а впереди нас, справа и слева,
белеют маленькие двери в ноги,
за которыми, мы знаем, будут пятки.
изнутри пятки — это небольшая
кожная комната с полукруглым полом,
выпуклым наружу, как линза.
кое-где висят провода сосудов,
из которых периодично вырывается кровь,
омывая пол и впитываясь в него,
оттого пол всегда
как мокрый и липкий ковёр.
жизнь внутри тела идёт
гораздо медленнее, чем на поверхности глаз
и вне их. Вкусовые рецепторы
и остальные органы чувств
сознательно амортизируют воздействие
с поверхности. Извне гораздо быстрее.
внутри, как в глубине океана,
спокойно ворочаются органы,
которые мы проходили,
переплетаются вены, стоят кости,
чей костный мозг медленно вытекает,
как березовый сок.
И стволовые клетки
раскачиваются.
Мы в пятке.
нам предстоит вылезти из нее
в форме ногтя, чтобы потом
быть срезанными и выброшенными
в окружающую природу.
Мы — мурашки.
***
Человек встающий.
Вот человек сидел.
И вот он встал.
Он оставил след одежды
На коже сиденья.
Это была женщина
Она спала.
А потом она встала на станции Преображенская.
На ее место села другая задница,
С большим ртом и накрашенными ресницами
Она подглядывает мои слова,
И здесь сравнения два:
Она лежит на кровати и ей не спится,
Она глядит на спящего своего мужа,
От которого родила
И которого вырастила;
И сравнение хуже:
Так наблюдают за птицами,
Которые тупые и умеют только летать
И срать на выстиранное.
Мои слова - тупые и умеют только летать
И срать на выстиранное.
Они улетают в её глаза,
В «подворотнях» галдят и гадят,
И выходит одна слеза,
Тушь разбавив.
А вот — бах! — человек родился
И мир немножечко вмялся.
Не гений, не разоримся,
Три килограмма мяса,
Фамилия-имя-отчество
и вечно чего-то хочется.
Следы от детского одеяла
С утра, как рельсы, бегут по шее.
Будущее настало и стало
Ещё пошлее.
(Я не кричу ответы, мне сложно
Проговориться.
Меня бьют в подворотнях
Свои же птицы.)
А потом последний звонок и рвота,
Отец бьет кого-то,
Кого я с детских рельс называю мамой,
Упрямо.
А её лицо
Как постаревшая и обрусевшая
Китайская гейша,
Она пердит
И почитывает «Метро»,
Газетку, созданную для того,
Кто приехал в Россию
С родного плова
Строить заново
Исторические ендовы,
Чтобы он вставал на страницы
Переодеться
И не чувствовал себя гостем столицы,
Когда следует подтереться.
Следы на туалетной бумаге
Это наши личные флаги.
***
Вагон метро пахнет тухлым сырым бельем.
Как плавки, которые ты забыл вытащить из пакета,
После посещения океанариума всей семьей.
Ах, прости, у тебя же семьи-то нету.
И куда же ты едешь, вдыхая гнилье туннеля?
Давление в мозге, кожа как мяч, одышка.
Снаружи кошка убегает от лап спаниеля.
От кого ты бежишь, от кого ты бежишь, глупышка?
От кого, от кого — от себя; от себя — до конечной,
Чтобы выполнить просьбу — освободить вагон.
И поехать обратно по невидимой нами встречной,
Встречной линии смерти, вечной для всех времен.
***
В зоопарке у всех животных
Есть свой личный животный угол
Там где они лежат,
Там где они едят,
Там где они сопят,
Там где они спят.
Там где они спят.
Там где они спят.
Там где спят животные,
Очень тепло и уютно.
Там солома или утоптанная земля.
Я утыкаюсь носом в простынь.
Не в подушку, подушка над головой.
В простынь, где-то ближе к середине кровати.
И чувствую это тепло,
Чувствую уютность,
Мой личный животный угол.
Без одеяла, просто.
Верхний свет выключен,
Полумрак дальней настольной лампы.
Я втягиваю всей кожей, как носом,
Теплоту простыни.
Мой личный животный угол.
Как в зоопарке.
У этих животных.
Там где они лежат на земле и спят.
А я лежу на кровати и еще не уснул.
Мне тепло и уютно.
Мне тепло и небольшая дремота,
На грани сна, сладко.
***
"А у меня в гостях сегодня были
Хандра Иванна и Загон Загоныч.
Ну, посидели с ними, выпили,
Съели сочень.
Хотел уже провожать пойти,
А они возьми и останься.
И гостят уже третий месяц,
Наверно, это мне посылают знаки..."
Из писем к Марине Цветаевой
Бориса Пастернака.
***
Пришла весна,
А дома —
Аденома.
И жена.
И язва.
Все грязное —
Стирать.
Лежать.
Жена ушла
К подруге,
Ребятня
Уехала к бабуле
И весна.
И осень.
И зима.
На новый год
Нам аист дед мороза принесет
И спросит
Пожелания вперед.
А мы не знаем.
Только ноги носят,
Когда их не выносят,
круглый год.
Мечты и дали.
У меня
Исполнилась одна:
Я на диване
Лежу один в квартире
без тебя.
Из Нижнего Тагила
Мои носки
Вам шлют дурной привет,
Моей тоске
Сегодня восемнадцать.
Я на куски
Разделал на доске
Кило-пятнадцать
Трески
Филе.
И самолета маленький макет
Доклеил на столе.
А так хотелось бы когда-нибудь себя
Разделать на куски и переклеить.
***
Вот едет некрасивое лицо.
И рядом с ним еще одно.
И два других берут в кольцо
Двух в середине.
И вот уже двенадцать рож
И ты на них во всем похож
Мы едем сквозь пустую дрожь
Вагонных линий.
***
Когда нас долго нет,
Когда мы не подходим к телефону,
Когда мы не спустились на обед,
Когда не покурили на балконе,
Когда мы на работу не пришли,
Когда мы очень сильно заболели,
Когда мы в гости так и не зашли,
Когда мы в отпуске на целых две недели,
Когда мы просыпаемся в обед,
Но никуда при этом не проспали,
Когда нас просто долго где-то нет,
Не у кого-то, просто, не попали,
Когда мы переехали совсем,
Когда мы долго с кем-то не общались,
Или расстались с кем-то насовсем,
Или уже как десять лет расстались, —
Тогда мы здесь, у каждого свой такт,
Тогда мы в паузе, между двумя словами,
Тогда мы слышим часиков тик-так,
Тогда мы ночью между фонарями,
Тогда мы в середине, в полпути,
Тогда мы задержались в туалете,
Тогда нам в лифте кнопку "стоп" найти
Приятнее, чем все на белом свете,
И вот мы нажимаем этот "стоп",
И между этажами застреваем,
И в тишине запутавшихся строп
Как парашюты мысли разгребаем.
***
Душа моя словно лифт —
Перевозит своих, чужих.
А меня поднимает вверх
Только, если я еду вниз.
Только если я еду вниз
Я не слышу "остановись!"
Я себя доконаю весь
И два раза еще на бис.
И два раза еще на бис.
И, очнувшийся среди крыс,
Из подвала опять пойду,
Оттолкнувшись ногами, ввысь.
***
Едет Иван на печи с горки
Видит попа и трах его под зад
И поп в землю ушел туда где ему и место
А потом встречает царя и также трах под зад
И красавицу также
И золотую рыбку
А потом на гору синайскую заехал
И бога встретил
Бог его трах под зад и спустил вниз
Едет Иван на печи с горки,
Видит попа…
***
Сонные птицы боятся фейерверков
Перелетают неуклюже с ветки на ветку
В темном придомовом лесе
Из сосен тесных
Ночные цветы, фейерверки,
Покупаются днем за деньги
И в отличие от обычных
Живут неприлично
Мало
Но в зависимости от запала.
***
Вот просто человек.
Прожил, состарился.
Седые волосы, седая борода.
Наверно в прошлом честный работяга.
Сейчас спокойно возраст в нем настоен.
Он как стакан с прозрачною водой,
Вся муть ушла, и где-то там на дне.
И рядом с ним его осел сидит.
Как будто бы его.
И взор туманен.
И ждет пока погонщик оседлает
И въедет в город утреннего солнца.
***
Стихи для сына
1
Кто живет на дне борща?
Капитан Говядина!
2
Нарушают гигиену
Только хищные гиены.
Потому что у гиен
Нет понятий гигиен.
3
Под одеялом, как под водой,
Мир совершенно другой.
Он и таинственнее, и тише,
Он там почти нагой.
Там расправлены все углы,
Размыты границы тел.
Под одеялом мы короли.
И только кровать предел.
Под одеялом так глубоко,
Что якорь не бросить там.
Там живется всегда легко
Любви и большим китам.
Там есть пространство и для планет,
И для игры в лапту,
А наблюдаемой жизни нет.
Тайна скрывает ту.
И вот когда сон одежду стянул
И в озеро-ночь нырнул,
Я край одеяла приподниму
И в щелочку загляну.
Там твоя жизнь началась, мой сын.
Теперь ты играешь там.
Теперь ты даришь новую жизнь
Любви и большим китам.
***
Стюардесса достала пряжу и вяжет в полете,
Турбулентность помогает кидать петлю.
Слева парень стоит в проходе.
Справа парень сыграл в ничью.
Маленький самолет, четыре ряда.
Но кресла мягче и больше места для ног.
За окном, кроме нас, никому ничего не надо.
Все давным-давно перевязал Бог.
***
Люди клацают ремнями
Безопасности в полете.
Я летаю только пьяным,
Только на автопилоте.
***
Все будет так,
как будто нам сказали:
так и будет.
И в этой байке
нет серьезных мест.
Бескрайние моря
чужих речей
шумят, как анекдот.
Смеяться некому
И некому заплакать.
***
Солнце и светит, и греет.
Я подъезжаю, Архангельск.
Взрослый, он чем-то навеял
Детский мой Петропавловск.
Старый советский дворик,
Ржавые клети с газом.
Вечная перестройка,
Грязь под разбитым тазом.
Это обжитые жителями
Фивы страны советской.
Когда умирают родители,
В нас умирает детство.
Но вроде все Шивы живы
И есть на кого молиться.
На улице пьяный мужчина
Просит опохмелиться.
***
В тридцать лет из минут складываются года.
Из людей — проекты, из проектов тюрьмы.
Ты выходишь из комнаты навсегда,
Берешь из рук флаеры и кидаешь их в урны.
В тридцать лет голова спрашивает "когда?".
Не копейка, а что-то иное бережет рубль.
Ты идешь по улице в никуда.
Гляди, луна снова пошла на убыль.
Вот для кого не существует ни времени, ни сюрпризов.
Ни того окна.
Как нет и такого взгляда, без которого она б крутилась.
Если ты есть, значит есть луна.
***
Ты думаешь, у нас все шеи лебединые?
Но нет, они почти что все верблюжьи.
И вместо ног у нас парнокопытные
Рога и уши.
И шерстяные надевая валенки,
Ты думаешь, они отдушина?
Но нет, они почти что все украдены
Иль в долг получены.
А если мы в прекрасном парке встретимся,
Ты думаешь, там тропки хожены?
Покажешься — так перекрестимся,
А нет — помолимся.
***
Сел я как-то в тенек на скамейку.
Рядом дерево — вдруг подсело:
"Знали б вы, люди, как мне надоело
Сквозь камни искать лазейки.
Корни — тупее нету,
Желтенький цвет листа,
В самом начале лета
Зелень уже не та.
Рядом копают роботы,
Ломают ковши свои
А я деревянным хоботом
Выискиваю попить".
И отвернувшись, встало.
Я оглянулся вокруг.
Работали гастарбайтеры
Не покладая рук,
Мамочки шли и дети,
Мороженое текло,
Пруды отражали эти
И те скопища облаков,
Которые, как бомжи,
Куда-то всё шли и шли.
И как-то размыто смотрели
В дальний конец недели.
Я потрогал кору
Дерева на пруду
Она задрожала:
И как "белочка" убежала.
***
Д.Ветер заполнил листьями
Шкафчики пристани,
Поправил цепочку дверей
Спущенных якорей.
И лег в гамаке парусов
Ждать зимних усов.
***
Мне холодно и сонно,
Мне надо бы укрыться,
Не в питерской Коломне,
А где-нибудь под Ниццей.
В одной из деревенек,
Лазурных и французских.
О, где найти бы денег,
Чтоб улететь от русских.
О, где найти бы счастья,
Большого, не людского,
Божественного счастья.
Не знаете такого?
***
Простите меня,
я такой неуклюжий.
Простите меня,
я упал во все лужи,
Споткнулся о кочку,
Испачкал сорочку,
И весь от смущения покраснел.
Я очень спешил
Увидеться с вами
И вот я стою перед вами
С цветами
И ветер играет
У вас с волосами
Ах, как бы я стать им хотел.
Но вы улыбаетесь,
Вы смеетесь!
Вас рассмешила
Моя краснощекость,
И вы благосклонно
(Из ветра корона)
Берете себе цветы:
— Мне они нравятся.
— Вы мне тоже.
— Мне кажется я
на кого-то похожа,
На ту, что не может
Быть просто прохожей,
А будет всегда, где ты.
***
Под инструмент басовый
На вечере премиальном
Я подхожу к Донцовой
И без колебаний
Спрашиваю про деньги:
- Сколько вы получаете,
Когда об передник
пальчики вытираете?
Разделавшись с новой вашей
Так идеально сжеванной
Остросюжетной кашей
В бумаге эмалированной?
- Это что, комплименты?
- Я разве сказал про книги?
- Все это сантименты.
Я не люблю фиги,
Спрятанные в карманах.
Я пишу для народа
И получаю нормально
***
Утром первые просыпаются йоги.
И сразу же складывают свои ноги.
После этого продирает глаза бюджет.
Ничего не складывая, он бросается в туалет.
Родителей будят собаки, школьники и младенцы,
По дороге они выкидывают коленца,
Перемешиваются с теми, кто сегодня в ночную смену:
Химия, драйв, бомжи, полиция и богема.
Наступает затишье - это случайно вставшие:
Приезжие, выходные, в отпуске и проспавшие.
Дальше встают социально-активные либералы,
Их в целом мало, но им всегда мало,
Даже этого утра, хотя они сами встают в двенадцать!
Просыпаются прокрастинаторы и ложатся.
Просыпаются непонятно-творческие ежи
И сразу же начинают постить, что мир во лжи.
Просыпаются фейсбук, инстаграм и твиттер,
Просыпаются мемы, контакт и свитер,
Просыпается шаурма, капучино с маффином...
Просыпается мафия.
Пробуждается ото сна президент и вице,
Просыпается Дума и рядом пицца,
Депутаты, банкиры, врачи и медики,
Просыпаются педики-
мальчики, девочки-лесбиянки, бисексуалы,
Трансгендеры, мЕтро- и гетеро-аксакалы,
Гопники, байкеры, военно-морские в маечках,
Просыпается Танечка.
Просыпаются web-дизайнеры, актеры и журналисты,
Режиссеры, художники, программисты,
Аналитики, коучи, рабочие ателье,
Официанты, бариста и сомелье,
Блоггеры, девЕлоперы и пиарщики,
Слесари, сантехники, сварщики,
Решили уже не спать те, кто еще не лег.
Просыпается Игорек.
Просыпаются улицы, дома и станции,
Метро, электрички, электроподстанции,
Магазины, реклама, ночная свора
К этому времени успела проснуться снова.
Просыпаются нерабочие и бездельники,
Просыпаются вторники, понедельники,
Четверги и субботы, пятницы, среды,
Воскресенья, месяцы, годы, эры.
Игорек и Танечка идут в магазин за продуктами,
От нее пахнет цветочками-незабудками,
От него сваренным кофе и сигаретами,
Пообедав, они идут на вокзал за билетами.
И уезжают из этого города,
Где все просыпается и все втридорога,
Они уезжают из этого времени, чтобы не портить кровь.
Потому что простейшая рифма к любви — любовь.
***
Люди идут,
люди идут,
Но это не важно:
Ты где-то идешь в толпе.
Забудь о себе,
Забудь о себе,
Посмотри на нее однажды
Сверху, допустим сейчас,
Безотносительно нас.
Просто увидь -
Люди идут по земле
Просто почувствуй -
Люди живут на Земле
Только это и важно.
Открой у себя в голове
Гугл-карты
И наблюдай, что сидят на траве
В парке,
Что стоят на улице в пробке,
Плывут в океане сквозь длинную тень,
И два человека висят набекрень
В космической лодке.
Представь эту землю
И семь миллиардов на ней.
Не думай отдельно
О каждом,
Если подумаешь про людей.
Если однажды.
***
Хорошо иметь дом,
чтобы вернуться в него вдвоем
с моря ночного, продрогнув от волн,
и согреться вином.
"Это последняя ночь, Жак Ив,
завтра тебя унесет отлив.
Но если и прятаться под кустом,
то лучше с тобой, Кусто".
Все песенки грустные без тебя.
И я вспоминаю тебя зазря.
Но память циклична, как ты заря,
И лунный затылок вокруг пройдя,
Ты снова пришла сюда.
И завтра опять улетишь. Постой.
Это последняя ночь с тобой.
Без моря, вина и возврата домой,
Просто с тобой одной.
***
Когда дугою окунь вылетает,
Весьма зубат.
Когда из шахмат сетки вылезает
Ершистый мат,
Когда потом ухой богат
И сыт весьма
Тогда смотри как убегат
Реки тесьма.
Смотри, узорами расшит
Прибрежный луг,
И кашемирит и шуршит
Лесной лоскут.
Гляди, как этот мир стоит.
Сиди перед костром.
Прозрачной леской дым летит
И ты крючком.
***
Китай активно изучает мир.
Но если разом все они вернутся
К себе из туристических пальмир,
У них там станет прям не развернуться.
Поэтому и ездят, и летают.
Подальше от родимого гнезда.
И часто просто заграницей умирают
Их любящие родину сердца.
А вот бывает так, что жил и умер
В одной стране и мест других не знал.
Любил, работал, отдыхал на юге.
Но сердцем этих мест не узнавал.
***
Севастьянов Андрей Анатольевич,
прощен 16-го октября 1975 года.
Хвостов Степан Кирьянович,
прощен пятого мая, 1989-го.
Гришин Олег Григорьевич,
прощен 15 августа 2001 года.
***
Птичьи метаморфозы
А люди бегут,
щеками трясут,
осанкой кривя пространство.
У них в голове
замерз соловей
на белом бетоне рабства.
В желудках поник
цыплячий парик
и синим покрылся цветом.
Гусей в мочевом
пырнули ножом,
забрызгали туалеты.
В мошонках на яйцах
сидят утки в зайцах,
высиживают двуглавых.
И только душа,
крылья сложа,
уходит от всех легавых
***
Я всегда завидовал людям с коленями вместо рта,
Принимающих от судьбы мяч и бегущих вперед, к воротам,
По зеленым газонам, туда, где стоит вратарь,
Чтобы выиграть у жизни полностью, с сухим счетом.
Они всегда выворачивают себя,
Даешь гол с центра! левой, в прыжке, в подкате!
А за белым забором молча стоит земля
И растерянная Богоматерь.
***
Я заново раскаиваюсь в том,
в чем я уже раскаивался трижды,
и до сих пор ни разу не прощен
и никогда прощенья не услышу.
Теперь мой одноразовый грешок
в глаза мне многоразово смеется.
И этот передержанный стишок
на этой строчке скромно оборвется.
***
Мое лицо обесценивается селфи
Я пользуюсь благами цивилизации
Я кричу, когда меня попросят
Я сажусь в поезд, боясь, что его уронят
Я участвую в срочной мобилизации,
Неотвратимой милитаризации,
праздничной деградации,
Опять пользуюсь благами цивилизации
Жду, когда же меня попросят.
Я высказываюсь и комментирую,
Еду в поезде, жду любимую,
Провожу тренинги и события,
Митинги, свадьбы, квартирники,
Целлофановые пакеты
С едой через турникеты,
Отражаюсь в рекламе фитнеса,
Добавляюсь к вам в друзья в соцсети,
Ем активированный и активию,
Страдаю комплексом и за Ливию.
Я делаю много полезного в этом городе,
Раздельный мусор собираю по капелькам
Пишу статьи в большом городе,
В вилладже, снобе, теории-практики,
Преподаю интегральную философию,
Играю спектакли про змей и ос,
Охраняю свою Эфиопию,
Мой сын подрос.
Я кляну, клеймлю и окаймляю
В своих темных полу-сдержанных постах.
Я ли брал? Да, брал, но - как по-брайлю.
Я настройщик, где рояль? Вон там в кустах.
***
В. М.Я хочу рассказать тебе сказку.
Сказку про белую лошадь.
Сказку про белую сказку.
Лошадь про белую лошадь.
Сбросили мысли, одежды,
Бросились голые в воду:
лошадь плывет к побережью,
к нам направляет морду.
Все идеальное — просто.
Просто как слово. Как точка.
Линия. Белая простынь.
Кожа. Желания. Строчка.
Красная краска — на стены.
Белая краска — на воду.
В ней мы стоим по колено
и это не горе, а годы.
Синего нет в этом мире,
Черного нет в этой коже,
Есть только белая, шире,
Сказка про белую лошадь
Есть заусенцы во взглядах.
Наши желания лживы.
Вьются на волнах пряди.
Белые вьются гривы.
Белые лошади живы
Белые лошади живы
Белые лошади живы
Белые лошади живы...
***
На Красной Площади только я
и снег, шуршащий «не навреди».
Оставив след позади себя,
я иду к источнику впереди.
Ступени снега съезжают вниз,
с разбега я начинаю путь,
задрав колени, мимо — карниз,
мимо — история, мимо — суть
всех поверхностей и плоскостей:
по вертикали — к горизонтали верхней!
Долой человеческое из костей!
Здравствуй, божественный и последний...
***
Узкий, узкий переулок,
Переулок Щербаков,
Ты как тень своих сосулек,
Ты как смерть от их клыков.
Ты сужаешь мне рассудок,
Вторя горлышку Невы.
Переулок, пере-улок:
Хвост торчит из конуры.
Закорючка, заговорщик,
Ты забыл каретный бой,
Только Родион-раскольщик
По ночам всегда с тобой.
Достоевского окурок,
не доброшен до воды,
Щербакова переулок,
ты один из череды
недоделанных творений,
недодуманных идей –
Петербург без наводнений,
колесо без обозрений,
перекресток без людей.
Много, много переулков,
недовытянутых жил.
Петербург – гора окурков,
тех, кто в нем творил и жил.
***
О.Ф.Утром город выглядит пустым.
Даже на фоне машин,
Проезжающих по дороге.
Ты смотришь на дома
И представляешь, буквально видишь,
Что сейчас все люди в этих домах
Расположены горизонтально.
Этакие огромные кладбища,
Временные могилы, которые через час
Распадутся со звоном будильника
На части, хлопки, шарканья тапок,
И от небытия не останется ничего,
И опять будет только жизнь,
Будто и не было этой пустоты
И проезжающих в ней машин.
Я люблю тебя, несмотря на твое не присутствие здесь.
Мы лежим с тобой по разные стороны горизонта
И я закрываю глаза на расстояние между нами.
Мы параллельны земле.
Между нами какая-то тысяча километров!..
И между нами теперь весь мир, мы стали его краями.
И за нашими спинами кончается его смысл
***
В моем сердце – лом,
красный металлолом
по венам течет до века.
Глаз мой – пустая дека.
В нее глядят иногда,
когда туда падает ерунда:
медиатор, монетка, спичка;
но, чаще всего, по привычке.
***
Сегодня днём проснулось только солнце,
Дырявая река куда-то утекала,
Меня узнали все, и я не человек,
Но, как и все, лишь отраженье самого себя
А Чернышевский растянул свои мослы
От Кирочной на шесть кварталов до Невы,
Но всё же непонятно, куда свисает голова и где
Тут вход, чтоб вынести его
***
А.Л.Каждый день ты накладываешь мне повязки
своих чистых стерильных глаз.
Каждый день я требую перевязки,
хотя бы раз.
Каждый день ты мне делаешь трепанации
моих черепно-взрослых травм.
Мой наркоз при такой операции –
прикоснуться к твоим губам.
Каждый день твои светлые волосы –
УВЧ для раздутых дел.
И под капельницей твоего голоса
я бы вечно лежать хотел.
***
После ядерной
Королевский питомник зарос травою.
Туземцы бежали, боясь железных
птиц, ревущих над головою
вовсе не стайкою бесполезных.
Эта трава суха. И безводна почва.
В общем, передел мира прошел успешно:
эти птички срали довольно точно,
по приказу извне, конечно.
Впрочем, тех, кто сидел в этих точных птицах,
равно как и туземцев, и большей части
людей, уставивших свои лица
во вдруг потухший культурный ящик,
больше нет — ни в земле, ни в воде, ни над,
ни в горах, ни в песке зернистом.
И теперь даже сам кислород не рад,
что не может быть выдохнут углекислым.
Иногда здесь проходят те, кто когда-то
сидел здесь, но лишь проходят
мимо брошенных агрегатов
человеческой паранойи.
Эти звери и сами теперь не звери.
Так, остатки былой природы.
Они лижут серые стены, двери
и лежат подолгу в траве у входа.
Ему больше не зачем здесь носиться.
Не для кого. Да и не над чем.
Он спокойно лег, чтобы испариться
с первым солнцем: успеть до вечера.
***
губы стянуло коркой —
ни открыть, ни улыбнуться, ни поцеловать.
хотя целовать некого
и долго, видимо, не придется.
и наваливаются обыденные заботы:
купить молока, мюсли и съесть их,
купить новые руки, кишечник, шорты
или шоры — эти уже разлезлись
и сквозь дырки видны трусы,
голые ноги будущего, окружность,
по которой бежали гоголевские носы,
выпячивая наружность,
думая, что бегут по прямой, вперед...
всё теперь видно, вся правда-матка:
жизнь меня — не туда еб*т.
а куда мне надо — одна загадка.
***
Поворачивая кресты,
заводят церкви.
Заводят веру
механические ключи.
Я хотел бы уснуть
и проснуться,
когда всё уже кончится,
но мысли, закрывая глаза,
не дают успокоиться
и усталость
больше похожа на пытку.
Всё же, кто-то вчера
повернул этот крест на Казанском.
***
Снег, как соевое мясо, невпопад
Развалился у церковных оград.
И, как соевая смерть, бела
Церковь с верующими была.
Песни их по прохожим неслись,
И разваривалась соевая жизнь.
Отделялось мясо не спеша
От того, что называется душа.
***
Сегодня ночью Бродский не воскрес.
Не только он, не только он, не только.
Воистину воскрес – кричать не стоит.
Все искушают жопами своими
и также поддаются искушенью.
Огонь великий сходит со небес,
но почему-то все целехонькие ходят:
с двумя глазами и двумя руками.
И люди слишком тонкие у стен
поют, поют о Нем, протягивая руки.
Но изначально здесь соврал не тот,
кто мимо проходя, руки не тронул.
***
Я еду никуда. И ниоткуда.
Спиной по направлению движенья.
Смотрю на убегающий проспект.
Смотрю на фотографии в альбоме.
И взгляд, пропитанный недавно новой жизнью,
вдруг высох. Вижу за окном
сидящих за рулем мужчин и женщин,
они нас обгоняют. Грустно.
Казанский проплывает.
Струя воды в фонтане,
закругляясь к центру, закругляет
с собою взгляд: ты словно
падаешь в себя и вновь выходишь.
Автобус пуст. И маленькие люди у собора.
Люди! смотрите выше линий проводов:
история, карабкаясь по стенам,
видна еще на верхних этажах
